Глава 1

Весна в тот год загуляла где-то. А зима в режиме ожидания и передачи смены уже неделю возмущалась частыми снегопадами и хмурым небом, через облака которого упрямо пробивалось солнышко, успокаивая деревенский пейзаж своим теплом. Станция Гедике, где всё будет происходить, тоже находилась в этом режиме, но возмущений и недовольств у населения никогда не было ни погодой, ни жизнью, ни властью. Все хаты были с краю. Даже к грохоту пролетавших по железнодорожному перегону поездов, увозивших за рубеж разное российское добро, все привыкли: и люди, и животные, и сильно перекошенные от стука колёс дома.

Но те, кто держал и водил пчёл, волновались и переживали каждую весну. В их числе были и мы с дедом. Огороды лучики тепла уже оголили, а пчелиный точёк был ещё в снегу, и, готовясь к выставке пчелосемей, мы убирали этот снег.

Точно помню — было первое апреля, потому что в душе было предчувствие какой-то подлянки. Копаюсь себе потихоньку и вдруг... из-за хаты, выше по бугру, стоящей в ста метрах от нашего пчелиного точка, за раскисшим огородом раздаётся вой сирены, и в этом вое слышу своё имя: — Сааааа-шипш-ааааа... Сирена выла голосом тёщи!

Для меня это был выстрел стартового пистолета, и я рванул, как на шестьдесят — там либо покойник, либо вот-вот. Последний раз я так бегал в детстве, во сне. За мной гнались какие-то черти, а я давал от них дёру изо всех сил, но почему-то оставался на месте... И сейчас наяву было полное ощущение этого сна. По нормальному грунту эту стометровку сделал бы по-чемпионски, даже в гору, но по такому холодцу из грязи я бежал её, казалось, вечность — с пробуксовкой и падениями.

Когда никакой, весь в студне, вперемешку с огородной соломой, дополз до сарая, где орала сирена-тёща, и узнал от неё о том, что сбежала корова, повалился в снег от смеха и усталости. Первое апреля наступило. Да, да — наступило. Но кто знал, что шутка эта будет долгоиграющей?!

А коровка наша была не из Ромашково. Её бы на корриду — вывести на стадион и заколоть, и чтобы безо всяких игр: заколоть и никаких плащей. Пакостная, своенравная, со слепнями в голове. Комаров боялась, потому и не паслась. Ей, видите ли, каждое утречко и вечер травку накоси да в сарайчик подай. Да и молока от неё только мне и хватало. Убил бы, если б не редкий вкус этого молока. Как эта рыжая коза могла перемахнуть через полутораметровый забор — для меня до сих пор загадка. Может быть, у неё в коровьей душе весна раньше образовалась, а может, от сои, что накануне она стырила у свиней. От сои может быть такой полёт.

Я успокоил тёщу: — Пустяк, мол, не стоит коровий побег такого воя. Отдышался, взял веревку, хлебушек и пошёл по снежному коровьему следу. Оно-то не впервой — охотник ведь...

Глава 2

Есть же такая не то примета, не то притча, что как назовёшь корабль, так он и поплывёт. Много коровушек пережил наш старенький сарай, и я помню почти все их клички. Они были красивы и звучны: Зорька, Марта, Юлька, Янка... Их можно было прокричать, если что, громко и разборчиво. Когда же я покупал эту бестию, бывший хозяин мне на ухо тихо сказал её полное имя — Февралька, и пояснил, как бы извиняясь: — Февральская она.

Попробуйте прокричать это слово, в котором из всех букв звучит только «а», а остальные звуки — «Ф», «В», «Р», «К» и «Л» с мягким знаком — застревают в носу.

И вот этот февральский корабль, а точнее ракета, перемахнув через забор, прямейшим курсом на север пролетела всю деревню с гордо поднятым хвостом и головой, оставив на снегу два следа: один галопирующий от ног, другой от непереваренной сои — такой же молодой, рыжий и заметный, как сама корова. Благодаря последнему я уверенно шёл по следу километра три. Поля закончились, начались перелески. Галоп перешёл на рысь. Шлейф от топлива ослаб и стал пунктирным.

Смеркалось. Не кричалось. Не отзывалось. Пришла усталость и страх. Устал от лёгкого аллюра по влажному весеннему снегу, а испугался за тёщу. Испугалась и коровка. Её след стал нерешительным, начал петлять, топтаться и осторожно вошёл в лес. Стемнело быстро. Преследование закончилось.

Я скажу вам как опытный охотник: подобные случаи были в моей жизни. Ходил по следу за изюбрем, очень осторожным оленем, и чтобы подойти на выстрел, перемещаться надо было очень медленно и так же осторожно. Бывало, за короткий зимний день так и не удавалось никого добыть. Оставляли на ночь, возвращались домой и рано утром, отдохнувшие и просохшие, шли к тому месту, где бросили зверя, становились на след, и процесс тропления продолжался. В этом случае я поступил так же. Не буду рассказывать, что было с тёщей и как я не спал всю ночь, её успокаивая.

Но поутру я собрался как на охоту, всё продумав. Начался второй день первого апреля...

Глава 3

К утру потеплело. Тяжелое брюхатое небо каждую минуту могло разродиться обильным снегопадом. Я быстро шёл по неудобному, подмёрзшему за ночь вчерашнему следу. Меня терзало чувство вины, и так жалко стало Февральку. Если бы я был коровой и попал в такую ситуацию — сдох бы со страха, оставшись один на один с темнотой. Как там Фима (иногда я так называл коровку)? Ночь в тайге! Не поена, не доена, не кормлена. И браконьеры по тайге шарахаются, и тигры в эту весну к деревне за собачками подходили. Для тех и этих корова в тайге — добыча. И от мыслей этих ускорялся я, и удлинялся мой шаг...

Недалеко ушла за ночь бедняжка от того места, где я ее оставил. Так и простояла в ельнике не ложась. Это было видно по утоптанному копытами снегу. Корова — не конь, что спит стоя, корове надо лечь, чтобы заснуть. Выходит — она тоже, как и тёща, всю ночь не спала. Натерпелась.

В минуты смертельной опасности всегда какие-то мысли появляются. Может, осознала свой проступок, поумнела. Я дал круг и наткнулся на свежий след. Поумневшая коровка где-то за полчаса до моего появления, как чуть рассвело (так говорили следы), покинула отстой и уверенным шагом через поле направилась к железнодорожному полотну. Представилась жуткая картина, мне стало не по себе. Вдруг, оценив степень своей вины перед хозяйкой, решила покончить с собой? Или, почуяв опасность, пошла искать защиты у электровоза?

Я выбежал на насыпь. На ней снег растаял, и след потерялся. Молнией пролетел по линии в одну и другую стороны метров по сто, осматривая кюветы. Но, к счастью, Анны Карениной в них не оказалось. Ни следов, ни Анны. Оглядел макушки столбов и деревьев чисто машинально. Мало ли? Не видно.

Прошёл еще немного по линии в сторону соседней станции и... увидел на шпале, между рельс... маленькую, рыжую, соевую лепёшку. Ура! Есть шанс либо догнать, либо первым забрать мясо. Но, на какого чёрта ей идти в противоположную сторону от дома? Понять рыжих «блондинок» невозможно!

Поезда ходили часто. Интервал между составами — не более десяти минут. Шли они на подъём, не очень быстро. Не знаю как корова, а я отходил на обочину, и когда электровоз проходил мимо меня, жестами пытался спросить у машиниста, не видал ли он коровы. Выглядело это примерно так: я приставлял к голове обе руки, выбрасывая вперёд указательные пальцы, потом изображал бинокль и затем разводил руками. Те, кто коровы не видел и не понимал, о ком и о чём мои ужимки, мне также жестами отвечали типа: «За козла ответишь».

Я ничего не понимал. Куда подевалась Фимона (так её тоже называл)? И вот, отойдя на обочину и пропуская очередной состав, я вдруг увидел, как откуда-то сзади из кюветных кустов выскочила моя корова и, обгоняя поезд, пересекла перед самым его носом рельсы. Была полная иллюзия самоубийства. С нетерпением и тревогой ждал я, когда пройдет поезд. Казалось, что хвост поезда где-то под Москвой. Потом потащился подлянкой встречный состав. Когда всё промелькало — выбежал на путь. Нет ни коровы, ни мяса. И так мне стало хорошо, что я минут пять хохотал и орал что-то горам.

Успокоившись, нашёл, где коровка спрыгнула с насыпи в снег. Благодаря Бога, что всё обошлось, уверенно встал на след, который удалялся от Транссибирской магистрали перпендикулярно ей — теперь уже в сторону китайской границы. Если бы корову преследовал не я, всё бы через полчаса и закончилось, но кому-то захотелось продолжения первоапрельской хохмы.

Через часик гонки преследования повалил сумасшедший снег, а ещё через полчаса всё вокруг превратилось в белую сказку, из которой я выбрался потемну, чудом не заблудившись. Припёрся к своему дому еле живой. Домашние испереживались и радовались за меня больше, чем переживали за Фиму. В эту ночь она мне приснилась сидящей на пеньке, подперев голову правым копытом. Мне показалось, что я это где-то уже видел...

Глава 4

После такого снегопада можно было надеяться только на чудо в поисках Фимы, и оно случилось. Это чудо называлось ВЕСНА! С утра такое солнце брызнуло, что всё в один миг растаяло и поплыло. А я уже топал по шпалам с котелком в рюкзаке, топориком, спичками, верёвкой, буханкой свежего хлеба и варёной колбасой. Не хватало только лишь карабина для полной охотничьей экипировки. Голова вертелась по кругу, словно перископ, осматривая долину и придорожный ельник. Вдруг зарыжеет. Надежда ещё жила, что коровка жива и я её найду. Через пограничную колючку она не сиганёт, да и что ей в Китае делать? До Уссури (река такая) по прямой километров пять — догоню за день.

Наверное, в этот день со мной были ангелы, и мне повезло раньше. Не прошло и полчаса ходьбы, как вышел я на соевое поле. Специально распаханная в тайге поляна гектара в три, засеянная прошлым летом и не убранная осенью, также спецом для браконьерской охоты. Вокруг поля на деревьях делались лабазы — это удобные для стрельбы по зверю седушки. За мясом не надо было бегать — оно само приходило. Кушать-то хочется. Вот и моя ракета прилетела на заправку. Охотничий сезон давно закончился, но у браконьеров свои правила охоты. Выстрелов с утра не было слышно — значит, ещё не убили. Я замер и внимательно осмотрел поле.

Обычно зверь кормится ночью и гуляет по полю как по загону, но днём он осторожен и перед выходом подолгу стоит у кромки леса, наблюдает, нюхает воздух — в общем, перестраховывается. По краю поля рос молодой дубняк, и не облетевший лист, тоже рыжий, превращал деревца в моём воображении в стадо февральских коров. Было тихо.

Вдруг я почувствовал чей-то взгляд, и в ту же секунду стоящий метрах в десяти от меня дубок шевельнулся и превратился в Фиму. Мы долго смотрели друг на друга не отрываясь, и каждый думал о своём. Вы когда-нибудь слышали, как говорят глаза? Нет? А я не только слышал. В этих двух огромных коровьих мониторах я видел по сурдопереводчику. Они наперебой сообщали всё, что думает их хозяйка обо всём этом и обо мне в частности.

Перевелось примерно так: «Удивлён? Я тоже. Молодец, что нашёл. Я в географии мало что смыслю, да и практики нет, а то сама бы вернулась. Вы, люди, ни хрена не разбираетесь в коровьих душах, хотя и знаете, что она у нас есть. Одна только хозяйка, которую ты называешь тёщей, меня понимает. Она как подружка мне — и поговорит, и обласкает, и про вас всё расскажет, и пожалуется... А ты привяжешь меня верёвкой коротенькой к вбитому на лугу ломику и забываешь, что я есть. А мне внимания хочется... А тут собака собакой сидишь на поводке. Одна на всю деревню. Обидно и скучно. Ну и накатилось всё в кучу, а тут ещё и потеплело. Вот и рванула в знак протеста... А ты, тоже мне охотник — чуть стемнело, и домой. Труслив, как и я. Тебе три шага было до ельника, где я ждала тебя. Вот бы тебе отстоять ту ночь — ты бы от страха копыта откинул... Каюсь...»

Наваждение исчезло, а в десяти метрах от меня стоял, по всем признакам, страхом сотворённый из домашней коровы зверь. Туловище являло собой взведённую пружину, а уши-локаторы и подозрительные глаза фокусировали на мне немой вопрос: «Ты кто?»

Я, обрадованный такой неожиданной встречей, стал звать её так ласково, как никого и никогда не называл: — Фима, Фимуля, Фимуленька, ты ж моя красавица, иди ко мне, глупенькая ты моя...

Коровка обмякла, услышав знакомый голос. Уши обвисли, глаза прикрылись, и я сделал к ней шаг... Но звериный инстинкт оказался сильнее. Быстрым шагом корова отошла на почтительное расстояние. Она перебегала с места на место, делая мне отмашку своим розово-красным выменем, увеличенным как минимум на два размера. Я понял, что это надолго, и что нужно придумать что-то другое. Время было обеденное, и у меня созрел гениальный план!

Глава 5

Гениальность плана заключалась в его простоте. Расположить Фиму к близкому общению могла только тёща. Я оставил пустую беготню и вприпрыжку поспешил домой. В голове крутилась картина пленения: тёща в доильном облачении подходит к беглянке, подаёт краюху, поглаживает холку и начинает интимный процесс дойки...

Я зашёл в дом, и план рассыпался. Тёща в окружении пузырьков с лекарствами, уставшая и поверженная бессонницей, лежала в кровати. Я уговариваю свояченицу, Лену, сыграть роль доярки. Напялив поверх одежды доильное облачение мамы, повязав косынку с фиалками, захватив доёнку и хлеб, Лена уже через десять минут топала вместе со мной на рандеву.

Фима ждала нас. Лена блестяще играла роль: и разговаривала голосом тёщи, и сутулилась, и стучала по ведёрку. Всё было впустую. Спектакль зрителю не понравился. Начинало темнеть. И, не то пожалев нас, не то возненавидя, наша коровка развернулась и потихоньку направилась в сторону дома.

Мы ликовали! Но вдруг с дальнего угла поля раздался винтовочный выстрел! Это был хлёсткий выстрел боевого нарезного оружия. К его результату мы были равнодушны, но Фима исчезла в лесу в мгновение ока. А это означало только одно — предстоит третья бессонная ночь...

Дома собрался совет. Решение деда прозвучало как приговор: — Отстрелять, вывезти из тайги, мясо продать и на вырученные деньги купить что-нибудь попокладистей.

Другого выхода не было. Семейный совет назначил меня убийцей. В доме царил траур. Тёща то и дело вскакивала с постели, выходила на улицу и, всхлипывая, причитала, зовя коровку. Светила полная луна, и казалось, что первое апреля никогда не кончится...

Глава 6

Все деревенские детишки относились ко мне с уважением. Ещё бы! Только у меня было настоящее охотничье ружье — двустволка двенадцатого калибра! Рос я без отца и всему учился сам: чинил ружьё, лил свинец, катал дробь.

Всё это вспомнилось, когда я кружил по тайге в поисках следов Фимы. Вот и след. Бог ты мой! К следам косуль добавился мощный след изюбря. Развязка близилась. Объект был где-то рядом. Дальше я пошёл шумно, чтобы аборигены свалили и оставили Фиму одну.

Так оно и вышло. На живописной поляночке, памятником священной корове, стояла Фима. Весь вид её говорил: «Я готова! Не промахнись!» Нет, рука не потянулась к карабину. Перспектива жить с таким грехом меня не устраивала.

Глава 7

Фима стояла в обречённой стойке. Я снял рюкзак, вынул веревку, смотанную как лассо. Разломал буханку хлеба и начал крошить мякиш, подкидывая его вверх. Хлебный дух её пленил. Она сделала шаг ко мне, второй... Как собака вырвала хлеб чуть не с рукой. Этих секунд хватило мне, чтобы завязать морским узлом на рогах верёвку. Всё! Свершилось! Радость моя пела.

Пора топать домой. Я потянулся за рюкзаком, наклонился, и тут вдруг с правого плеча сваливается карабин и издает громкий металлический звук — «клац». Фима с места сквозанула в лес. Я тупо смотрел на убегающую корову с затянутой верёвкой, видел, как змейкой ускользает лассо, как эта змейка цепляет карабин, тащит его с собой, а дальше — чистый вестерн: конец верёвки захлёстывает мой правый сапог и с силой, равной произведению массы Фимы с квадратом её скорости, сдёргивает меня с места.

Вся эта повозка влетела в чащобу. Спасибо тульским оружейникам — карабин «Вепрь» калибра 7.62 сработал как надёжный тормоз, застряв меж двух берёз. Если бы не он, я бы прошёл сквозь эти берёзы, но не весь...

Возвращаясь домой, мы горланили песни. Фима шла как собачонка, забегая то слева, то справа, заглядывая в глаза. Залаяли собаки, и Фимона рванула посильней. Когда до сарая оставалось полста шагов, я отпустил веревку и остановился...

Было очень тепло. Сарайчик стоял нараспашку. А на переднем плане у открытого загона ждала тёща — во всём доильном и в платочке с фиалками. Вы бы видели эти объятья! Обе ревели как дуры. Слёзы лились ручьём из счастливых глаз подружек, искрясь бриллиантами счастья в солнечных лучах...

Развязывая узел с рогов Фимы, я вдруг почувствовал, что за мной наблюдают мои небесные охранники. Один — чёрным крылом, тот, кто сбросил карабин, другой — белым, тот, кто правильно положил его на верёвку. Я им благодарно кивнул...

Первое апреля закончилось!