В феврале 2024 года в селе Роскошь Вяземского района Хабаровского края на 74-м году жизни ушел из жизни известный хабаровский бард и поэт-песенник Александр Ковалев. Буквально за десять дней до этого мы с женой были на его концерте в окружном Доме офицеров. Сан Саныч, как его звали друзья, вместе с созданной им группой «Мы из СССР» два с половиной часа, что называется, зажигал на сцене. Эмоции, настрой, заряд позитива, которые он дарил зрителям, потом не отпускали несколько дней. Впрочем, такое послевкусие после его выступлений было всегда. И, казалось, впереди у Ковалева еще минимум век в запасе — столько планов он себе наметил... Сан Саныч задумывал новые проекты — как сольные, так и для вокалистов его группы. Он только-только сделал операцию на глаза (из-за чего 25 января не смог участвовать в концертной программе, посвященной очередному дню рождения Владимира Высоцкого), а до этого — «починил улыбку» у стоматологов. Он обещал своим постоянным слушателям свозить их в Роскошь, угостить медком со своей пасеки, домашним шампанским... И уж точно никак не ждал Костлявую. А она подкралась внезапно. В его любимой Роскоши Ковалеву стало плохо с сердцем. Он успел только позвонить в Хабаровск дочери Оксане и сказать ей об этом. Помочь же рядом было некому...

Нас свела судьба в декабре 1992-го. в ту пору я трудился в отделе культуры газеты Дальневосточного военного округа «Суворовский натиск» и по роду деятельности часто писал о работе наших театров, дружил с главрежами и многими актерами. Накануне Нового года, который по восточному календарю был годом Петуха, главный режиссер Хабаровского краевого театра музкомедии Вячеслав Добровольский решил, что 1993-й должен начаться в театре не только с новогодних елок для детворы, но и с капустника для взрослых. Он задумал провести на сцене нечто вроде творческого состязания трех команд: за первую играли профессиональные актеры, за вторую — свежеиспеченные студенты только что открывшегося (благодаря усилиям Добровольского и Желтоухова-старшего) отделения актера театра музкомедии Хабаровского государственного института искусств и культуры. Игорь Евгеньевич и готовил эту команду, а меня пригласил в качестве консультанта, чтобы я рассказал «его детям» все, что мне известно о годе Петуха. Интернета тогда в России как такового еще не было, поэтому подобрал информацию из книг и журналов и пришел прямиком с работы в майорских погонах консультировать. Помню, поразило, когда Игорь Евгеньевич попросил «детей» своего курса, среди которых был и его сын — ныне заслуженный артист России Денис Желтоухов, поприветствовать гостя, и все дружно встали, будто на уроке в классе.

А Добровольский тогда же предложил мне написать сценарий для третьей команды и возглавить ее. Она набиралась по ходу действа прямо из сидящих в зале зрителей, разумеется, загодя подготовленных. Ибо каждый хороший экспромт, как известно, должен быть подготовлен. Среди участников команды были, к примеру, солистка балета театра — заслуженная артистка России Людмила Быстровская и хабаровский бард Александр Ковалев, который привез на капустник свой синтезатор. Я сочинил сценарий, какие-то веселые куплеты, и «команда зрителей» неплохо справилась с задачей даже при том, что репетировали мы всего один раз. Хотя до команды «цыплят» (именно такой образ Игорь Евгеньевич придумал для «своих детей» в год Петуха) мы явно недотягивали, не говоря уж о команде актеров.

Вдоволь посмеявшись на сцене — капустник удался на славу — мы узким кругом перебазировались в гримуборную Игоря Евгеньевича Желтоухова, который был, кроме всего прочего, соседом по дому и давним другом Сан Саныча Ковалева. Слегка обмыли третье место «команды зрителей» (вместо бронзовой медали нам вручили вязанку лука), а потом бард взял в руки гитару, и мы еще раз до слез насмеялись, когда он исполнил свою «Балладу о г-не». Тут за разговорами о музыке я и узнал, что Ковалев держит на железнодорожном вокзале Хабаровска студию звукозаписи «Санчо-Сервис», где я потом, как ненасытный меломан, часто пропадал вечерами, переписывая на кассеты музыкальные новинки, которые приходили Сан Санычу из столицы.

С этой студией связано много историй. Одна из них такова. Три десятка лет назад кто-то из знакомых Ковалева, возвратившись на Дальний Восток из отпуска, который проводил на крымском курорте, рассказывал, как однажды в компании отдыхающих некая женщина сказала: «Сейчас я вам такую кассету поставлю — обхохочетесь!» И ставят одну из баллад Ковалёва. Как кассета оказалась на западе, догадаться было несложно: из вокзальной студии звукозаписи «Санчо-Сервис» песни барда тиражировались на всю страну.

Кстати, именно этим куплетам тридцать лет назад уделила внимание краевая газета «Тихоокеанская звезда», опубликовав под рубрикой «Шлягер года» такую информацию: «Способов определить песню года множество. Хит-парады, анкетирование и все такое прочее. А мы выбрали самый простой — потолкались один день на Центральном рынке и послушали, какую песню крутят в киосках звукозаписи чаще всего. Над рынком, как мы, во всяком случае, услышали, почти не смолкая, гремит мелодия песни «Город на Амуре». Эта композиция, нечто среднее между песней и частушками, посвящена Хабаровску. Ее автор — молодой хабаровский композитор и исполнитель Александр Ковалев, владелец студии звукозаписи. Александр сам пишет музыку к своим песням, а слова иногда помогают писать друзья. Ну а мы доносим до наших читателей слова «шлягера года»...»

Далее шел текст песни. Почти без ошибок. Позволю себе напомнить всего один куплет, строка из которого легла в заголовок приведенной в «ТОЗе» информации: — Именем героя, тот, что город строил, улица центральная названа у нас. Чести удостоен русский граф и воин Муравьев-Амурский, он же Карл Маркс...

В принципе, все было в заметке пристойно, если не считать двух маленьких нюансов. Во-первых, трудно было назвать Ковалева молодым исполнителем (к тому времени у него уже дочь была замужем, да и та же песня «Город на Амуре» была создана за двадцать три года до описанных событий, хотя и по ту пору не потеряла своей актуальности). А второй прокол автор, который даже не встречался с Ковалевым, допустил, когда сказал, что тексты Александру помогают писать друзья. Уж кому-кому, а Ковалеву слов одалживать было не нужно. Сам подбирал такие, что не в бровь, а в глаз...

Тогда, заглянув в очередной раз к Сан Санычу в студию, поздравил его со «шлягером года» и переводом вновь в разряд молодых исполнителей, а потом мы долго беседовали за жизнь, о его непростом пути в музыку...

— В деревне у нас (сейчас от нее практически ничего не осталось, а раньше была довольно крупная железнодорожная станция километрах в ста пятидесяти от Хабаровска — Щебенчиха) пели практически все, и в нашей семье, где я был самым младшим, одиннадцатым по счету ребенком, в частности, — рассказывал он. — Жили без света, и по вечерам либо при керосинке, либо при лучине выводили старые русские песни, которых моя мама знала множество. Она была наполовину цыганка, наполовину украинка, обладала изумительно красивым голосом. А у меня с детства была, можно сказать, феноменальная память, все схватывал на лету. Достаточно было один раз услышать песню — музыка и слова откладывались навсегда. Потом вспоминается такая история: мой старший брат, уходя служить в армию, запер свою единственную драгоценность — гармошку — в ящике стола. Я же, в то время трех- или четырехлетний пацан, эту гармонь достал и разобрал, что называется, по молекулам. Так состоялось мое первое знакомство с музыкальным инструментом. Брат, вернувшись, конечно, всыпал мне по первое число, но играть научил, и, когда я был в пятом классе, взрослые частенько приглашали меня в качестве гармониста на танцы: буквально на руках вместе с гармошкой приносили на танцплощадку и так же потом доставляли домой, вместе с «заработком» — полными кульками конфет, семечек, фруктов... Играл я тогда все, что мог услышать по «Маяку»: всевозможные танго, вальсы, румбы, фокстроты, песни Бернеса, Утесова... А сочинять свои... Это пришло уже позднее. Первую написал в девятом классе. Получилась она чем-то вроде ретроспекции: все ранее услышанное в ней угадывалось. Но тем не менее пели всей школой. Ну а затем, когда поступил на автомобильный факультет Хабаровского политехнического института, я познакомился с Володей Петуниным — классным гитаристом, у которого научился азам владения этим инструментом. В 1967-м у нас появился ансамбль факультета: барабанщик и три гитариста. Назвали мы его «Грифы» и, несмотря на то, что играли на самодельных электрогитарах, на каждом институтском смотре занимали первые места. Брали тем, что пели, как правило, свои песни. В год у меня появлялось шесть-семь новых композиций. А исполнительский опыт приобрели на студенческих свадьбах. Отыграли, наверное, на пяти десятках свадеб, причем бесплатно. Последняя, на которой я сыграл, была моя. Удивительно, но увлечение музыкой не мешало учебе. Науки мне давались легко, поэтому даже получал повышенную стипендию. А по выпуску, имея довольно высокий рейтинг, воспользовался правом выбора будущего места работы. Так я попал на 18-й военный завод, где и проработал три года конструктором. Одно из моих изобретений впоследствии даже демонстрировали на выставке достижений, как сейчас принято говорить, военно-промышленного комплекса. Однако тяга к музыке в итоге победила. Проработав еще какое-то время мастером в механическом профтехучилище, я, в конце концов, сам поступил в училище, только в музыкальное, и стал играть в ресторанах. Надо сказать, в ту пору эстрадные звезды на Дальний Восток заезжали редко, поэтому ежегодные конкурсы среди ресторанных ансамблей пользовались огромной популярностью. Это всегда был городской праздник. И на одном из них мы решили показать мою песню «Город на Амуре». Она несколько хулиганистая, в жюри сидел Юрий Владимиров — известный дальневосточный композитор, автор популярной в то время песни о Хабаровске. Исполнили на свой страх и риск, и Владимиров, как ни странно, в ответ на реплику одной «мадамы»: «Как вы можете такое петь?» — нас поддержал, мол, хорошая песня. (Более четверти века спустя она вошла в сборник «Песенный Хабаровск», выпущенный к юбилею краевой столицы, — Прим. авт.).

По словам Александра Ковалева как автора-исполнителя, его всегда интересовала только одна тема — «лирико-политико-гражданская».

— Других я в песни не закладываю. Есть вещи чисто политического характера, которыми хочется как-то встряхнуть людей, чтобы слушатели задумались: кто они, что они, как живут? И есть немало песен глубоко лирических, как, скажем, «Песня о маме» или «Реквием», которую я посвятил другу, погибшему на охоте. Это был удивительный человек. В прошлом известный борец-классик Геннадий Морев. После травмы спины он ушел из большого спорта и стал работать егерем на Тунгуске. Сотни раз учил нас, любителей поохотиться: мол, если после твоего выстрела зверь упал, а уши у него прижаты, то он не убит, а в любой момент готов атаковать, отомстить, поэтому лучше добейте. Но... сам же на этом и попался по горячке: медведь задрал его любимую собаку, и Гена пошел по следам. Настиг зверя, выстрелил, а добивать не стал. Раненый медведь подпустил его поближе и бросился. Бог знает, сколько еще боролись человек и разъяренное животное. Гена успел воткнуть руку в пасть зверя, чтобы как-то его нейтрализовать, а другой нажал на спусковой крючок. Так вместе они и рухнули. А спустя почти полтора часа охотники увидели бредущего по мари человека. На нём буквально не было лица — медведь оскальпировал, а вместо руки болтались какие-то ошметки... Гену, наверное, можно было бы спасти, но, во-первых, его долго везли в Хабаровск, а, во-вторых, хирург стал наводить «косметику», не заметив, что череп за ухом проткнут когтем. И сразу после операции, на столе, Гена умер. Я писал слова «Реквиема», когда сам чуть не помирал — мне делали операцию на легких, и состояние было на грани. Но, спасибо врачам, откачали. А вот положить эти слова на музыку оказалось сложно. Поэтому на своем первом лазерном диске я записал эту песню просто под гитару, без всякой аранжировки...

А мне припомнился еще и такой эпизод. Июль 1994-го. Народный артист России Игорь Евгеньевич Желтоухов после бенефиса в честь своего пятидесятилетия отмечает юбилей в кафе «Театральное», что в краевом Театре музкомедии. В числе гостей, конечно, его друг и сосед Сан Саныч. Предваряя его тост, Желтоухов, представив гостям Ковалева, говорит: — Если бы Саша написал всего одну песню — «Реквием», он уже навсегда бы вошел в историю и был знаменит. А у него их множество!

В первый диск Ковалева вошла и песня «Колыма», написанная еще в 1975-м, по следам впечатлений от поездки к родственнику, который всю жизнь прожил там.

— Страшный край, — рассказывал Сан Саныч, — я сам видел эти холмики с номерками, под которыми покоятся порой по сорок и более человек... И песня поэтому тяжелая. Я однажды попробовал исполнить ее в ресторане, и реакция была интересная. Подходит молодая пара и интересуется: чья это песня? Говорят, мол, мы сами с Колымы и ни разу этой вещи не слышали, спойте еще раз! А потом попросили переписать слова, но я так и не сказал им, чьи они...

Вошла в этот диск и «Песня записника». У нее своя история.

— «Записниками» в середине восьмидесятых стали называть тех, кто работал в студиях звукозаписи. Почему-то на заре перестройки считалось, что эта категория людей не то полумафия, не то полубандиты, мол, денег у таких куча, живут в свое удовольствие, а посему — к ногтю их! И в 1986-м, когда я уже ушел из ресторана и работал начальником цеха звукозаписи в «Крайфото», по городу прокатилась волна обысков. Порядка тридцати человек подвергли дикому унижению. Что искали, какую крамолу, черт его знает… Меня в момент обыска дома не было, а что пережила жена — не передать. Все, что у меня нашли «крамольного» — это шесть ружей (я охоту люблю, и поэтому к ружьям дышу неровно. У меня в коллекции образцы, которым по сто — сто пятьдесят лет. Если где-то вижу интересное ружье, буквально заболеваю, пока не приобрету его и не отремонтирую). Конечно же, все они зарегистрированы. Но проводившие обыск этого не знали и посему изъяли вместе с коллекцией песен — более сотни бобин с записями Высоцкого, Вертинского, Козина, Лещенко... В итоге вызывают меня в прокуратуру, мол, пишите объяснение. Спрашиваю: «Какое?» — «О ружьях!» Ну, я все им и написал: где куплено, когда зарегистрировано... В прокуратуре не поверили, повезли меня в Железнодорожный РОВД, а там все подтверждают... Стало быть, промашка вышла. Докопались насчет записей: не поленились, составили перечень всех песен и давай расспрашивать: «А это, мол, что? А это?» Я говорю, дескать, а что вы имеете против Высоцкого? Назовите мне хоть одну его песню с нецензурщиной. У него таких нет! Долго держали мои коллекции, но вынуждены были вернуть. Когда сказали забирать ружья, я попросту связал их, все шесть штук, взвалил на плечо и так через весь город нес домой. Правда, смотрели на меня, как на дурака, но, как ни странно, никто из милиционеров больше не зацепил. Ну и после этой истории я написал очень злую песенку, в которой обыграл имя того, кто занимался обысками, и включил ее в очередной эстрадный сборник, который сам же и составлял. Потом один мой знакомый, знавший этого человека, сказал, что тот обижался: «Коваль обо мне песню написал, теперь все пальцем тычут». Слава богу, со временем наше общество выбралось из этого маразма. Но после того, как по моей квартире, отделанной собственными руками, сновали любопытные и спрашивали: «А сколько стоят эти доски? А где вы взяли такие-то стройматериалы?» — я думаю, на всякий случай квитанции нужно припасать...

Надо отметить, что помимо музыкального таланта у Сан Саныча был и удивительный дар краснодеревщика. Об этом своем увлечении он рассказывал так:

— В середине семидесятых мой друг Валерий Семикоровкин вместе с прекрасными мастерами Эдуардом Кумаритовым и Владимиром Оздоевым трудился в единственной тогда в Хабаровске мастерской, которая выполняла заказы по оформлению ресторанов, баров и так далее. Ребята резали по дереву, конструировали мебель, а я с их разрешения столярничал в мастерской в свободное время, делал что-то для дома. И когда они увидели, что у меня неплохо получается (как-никак был трехлетний опыт конструкторской работы на военном заводе), то пригласили поучаствовать в их проектах. Мы оформляли рестораны «Уссури», «Центральный», бары «Фонтан», «Нирвану»... С тех пор это увлечение, можно сказать, стало второй профессией. Я построил деревянный дом в деревне Роскошь Вяземского района (Там жили тесть с тещей барда. — Прим. авт.). По этому поводу даже появилась заметка в одной хабаровской газете под заголовком «Ковалев утопает в Роскоши». Делал его по собственному проекту, тщательно, красиво, как мебель. Выложил там русскую печь, даже хлеб пробовал в ней выпечь — отлично получилось. Тут же соорудил баньку с сухим паром и купелью. Тесть говорил, мол, со времен форсирования Днепра не окунался в холодную воду по плечи, а тут пристрастился. Ну а зимой, когда работа в деревне замирает, столярничаю здесь в мастерской, делаю двери, косяки, столики, барные стойки и прочее — в основном по заказам друзей и знакомых.

Сколько неповторимых столярных изделий, созданных его руками, продолжают жизнь в квартирах его друзей и знакомых — не сосчитать. У меня хранится подаренный им деревянный, ярко раскрашенный Щелкунчик. Игрушка эта многофункциональна — Сан Саныч с его опытом конструктора придумал, как разместить механизм для колки орехов, причем трех видов: грецких, кедровых и фундука. А ещё горжусь тем, что несколько живописных холстов у меня дома на подрамниках из кедра, которые также выточил Сан Саныч.

Но вернемся к музыке. Творчество Ковалева, что называется, цепляло, захватывало сразу. Так было и с Михаилом Шуфутинским, когда он впервые приехал на гастроли в Хабаровск.

— Когда его возили в машине по городу, водитель включил мой концерт, — рассказывал Сан Саныч. — Тот, узнав, что поет хабаровчанин, очень заинтересовался и буквально приказал организаторам гастролей меня разыскать. Так и познакомились. Он предложил мне составить договор по всей форме, чтобы иметь право исполнять мои песни. Но я сказал, чтобы брал, что понравится, просто так. И уже в очередной свой концерт Шуфутинский включил две мои песни. С тех пор наше сотрудничество не прекращается...

Мне посчастливилось побывать на многих концертах барда, которые он давал в Хабаровске: во Дворце культуры профсоюзов, ГДК, Доме офицеров, в ресторане гостиницы «Пять звезд», в центре отдыха «Сосновка»... Но, пожалуй, отдельно нужно сказать о его выступлении на концерте Шуфутинского. Михаил Захарович тогда работал на сцене Хабаровского краевого театра музкомедии. И, завершив первую часть программы, обратился к залу: — Мне очень приятно, что в вашем городе, Хабаровске, живет талантливый человек, замечательный музыкант, автор многих прекрасных песен, мой друг, с которым мы уже немало лет творчески сотрудничаем, Александр Ковалев. Саша, прошу на сцену! Гул одобрительных возгласов и шквал аплодисментов зрителей был, пожалуй, громче, чем в момент выхода на сцену самого Шуфутинского. Сан Саныч исполнил несколько песен, а затем его шлягер «Ты люби меня, люби» спел Шуфутинский.

Кстати, во многом благодаря этому сотрудничеству Сан Саныч становился председателем жюри различных фестивалей шансона, в том числе международных: «Русская душа» в Германии, «Юрмала шансон» в Латвии, «Черная роза» в Иванове. На зарубежные фестивали он привозил и наших хабаровских исполнителей, которые в итоге становились победителями и лауреатами. Незадолго до трагической смерти записал концерт с песней Александра Ковалева и Михаил Круг. Сан Саныч тогда завершал работу над вторым, уже девяностоминутным альбомом. Гордился тем, что по его песням сняли пару клипов: «Мостовая души» и «Бродяга». Последний — эмоционально довольно тяжелый, снятый на железнодорожном вокзале Хабаровска, отправили на конкурс клипов в Челябинск. Работая в своей студии, Ковалев не раз становился свидетелем того, как милиционеры выгоняли из зала ожидания отогревающихся на вокзале бездомных. Об этом и песня. Одна только строка из нее — «дай обогреть души замерзшие культи» — пронзительно яркий образ, который мог создать только Сан Саныч.

Он очень остро чувствовал чужую боль и никогда не проходил мимо. Уж таким он был по жизни. Помогал бездомным восстанавливать документы, кого-то выручал деньгами, кому-то давал работу. Когда несколько лет назад мне довелось побывать у него в Роскоши, он в ту пору дал там кров обездоленной паре, оказавшейся без документов и крыши над головой. Мужчина помогал ему в сельхозработах, женщина — по дому. Ковалев же приложил немало сил к тому, чтобы у этих людей без определенного места жительства вновь появились паспорта.

Но вернемся вновь к творчеству барда. В середине девяностых ему уделили целых восемь минут в программе ЦТ «Утро». (Лет через десять, когда появился телеканал «Шансон ТВ», Ковалева приглашали туда на гораздо более продолжительные интервью, которые перемежались его песнями в прямом эфире). В 1996-м вышел второй магнитоальбом барда. В 1997-м Александр Ковалев стал дедом — у него родилась внучка. Казалось бы, следующий, 1998-й, год Тигра, должен был стать для него благоприятным во всех отношениях, поскольку Сан Саныч сам был по гороскопу Тигром. Но во время нашей очередной беседы он признался:

— На деле не все так просто. Как обычно, проблема в отсутствии средств. Если в первый раз записать диск мне во многом помогла фирма «Евразия», то сейчас спонсора пока нет. Будь у меня пять тысяч долларов, я бы вложил их в запись. Это окупилось бы. Но, к сожалению, у меня таких денег нет, хотя многие думают, что Ковалев — мультимиллионер. На самом же деле живу как бы в раздвоенном состоянии: тут мозоли на руках, потому что на хлеб приходится зарабатывать довольно тяжелым трудом, а где-то есть еще один Ковалев, который песни пишет. Но он существует отдельно от меня, и всерьез я его не воспринимаю...

В ту пору бард готовил программу к 140-летию Хабаровска, о чем рассказывал:

— Я бы не сказал, что в этот цикл войдут только новые песни. У меня задумка: записать десяток лирических этюдов, посвященных Хабаровску, нашей жизни, дальневосточникам. Будут там и песни, написанные ранее, например, «Дальний Восток», которая родилась еще в семидесятые. Ее даже исполнял в ту пору первый состав ансамбля «Дальний Восток», причем не зная, кто автор. Помню, увидел однажды по телевизору, как четыре солиста этого коллектива под хорошее музыкальное сопровождение разложили песню на четыре голоса — красиво прозвучало... А еще хочу отдать дань ветеранам Гражданской войны, партизанам, которые отстояли этот прекрасный край от английских, японских, французских и прочих интервентов. Однажды в тайге я наткнулся на заброшенный полусгнивший железный обелиск, на котором читалась надпись: «Здесь похоронены бойцы отряда Погорелова». Меня это заинтересовало. Нашел в библиотеке книгу по истории Гражданской войны на Дальнем Востоке и вычитал, что Погорелов был известным красным командиром. Однажды его отряд пустил под откос японский эшелон, который, как оказалось, перевозил... мандарины. То ли для японских солдат, то ли в коммерческих целях — не знаю. И партизаны, в жизни не видавшие цитрусовых, загрузили подводы диковинными плодами, но допустили одну ошибку: перевозя «трофеи» к месту дислокации отряда, оставили след из мандариновой кожуры. По этому следу их и обнаружил японский карательный отряд. Был жестокий бой, большинство бойцов партизанского отряда погибли. В этой же книге прочел историю о командире партизанского отряда Семикоровкине, с сыном которого я долгое время работал, о чем прежде упоминал. Этот человек четырежды занимал Хабаровск и трижды был вынужден оставлять его то японцам, то белогвардейцам. Но последняя попытка оказалась успешной. Известен он также и тем, что взорвал ферму нашего железнодорожного моста через Амур. Когда шли бои под Волочаевкой, поступил приказ нарушить коммуникации, отрезать противнику путь к отступлению. И красный командир малость перестарался: заложил такой заряд, что позднее пришлось везти новую ферму из Швеции — прежняя восстановлению не подлежала. Но в тот момент это был, безусловно, подвиг. Потом я не раз находил в тайге памятники, оставшиеся со времен Гражданской войны, с именами погибших и безымянные. Вот тогда и возникла идея песни «Обелиски». Войдут в этот цикл также новая песня «Амура волны», зарисовка о хабаровском ГАИ, песенка таксиста и другие.

Ну а по поводу трудовых мозолей на руках бард поведал следующее:

— Звукозапись сейчас особых доходов не приносит. Поэтому приходится и картошку в деревне выращивать, и пасекой заниматься, и столярничать. В этом году сделал десяток ульев собственной конструкции, а сын Денис расписал их яркими масляными красками — тестю понравилось. Да и мой знакомый — главный пчеловод края Александр Иванович Абламский новшество оценил. Говорит, будет теперь зарубежные делегации приводить, чтоб опыт перенимали…

Я поинтересовался, не завидуют ли соседи, глядя на сельхоздостижения Сан Саныча.

— Сейчас нет. Видят же, как вкалываю. А лет десять назад пасеку чуть не погубили. Она вообще-то родилась в ту пору, когда тесть уходил на пенсию. Ему брат-пчеловод подарил пару ульев, дед изучил литературу и со временем наладил производство, за несколько лет довел количество ульев до двадцати четырех. Но, видя успехи соседа, однажды кто-то из «доброжелателей» (это у многих русских в крови: если немец постарается добиться большего, лучшего, то у русского логика другая — сделать так, чтоб соседу было хуже) потравил пчел дихлофосом. Пустой баллончик оросили прямо на пасеке. Осталось всего четыре пчелиных семьи, их улей в кустах, наверное, не нашли. И пришлось начинать все практически с нуля...

И все же друзей у Сан Саныча было гораздо больше, нежели недругов. Как Ковалев написал в своей краткой автобиографии: «Судьба дарила мне в попутчики великолепных музыкантов, которые прямо или косвенно формировали меня как музыканта и человека. Это Женя Черноног, Коля Грец, Вова Лянных, Вячеслав Захаров, Саша Куликов, Валя Лоев. С ними я переиграл всё: от «Оцен Поцен» до джаза». Он был рад, что его песни исполняют Николай Смолин вместе с женой Натальей Райской и Юрий Гордеев. Гордился, что их слушают и в далеком зарубежье:

— Однажды в Москве на «Горбушке» мне довелось познакомиться с Николаем Емельяновым, который собирал музыкальные новинки для российских хоккеистов, играющих за рубежом, — рассказывал Сан Саныч. — У него работа такая — обеспечивает психологическую разгрузку спортсменов. И когда он послушал мой диск, то сказал: «Это то, что нужно! Ты попал в десятку!» И мне приятно, что где-то в Америке наши ребята слушают мои песни.

С теплотой Сан Саныч рассказывал и еще об одном своем товарище — Александре Тимофеевском:

— Помнишь песенку Крокодила Гены: «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам...»? А слова к ней написал талантливый поэт Александр Тимофеевский. Он же автор сценариев более тридцати мультфильмов, которые все видели, но никто не знает, кто их придумал...

По словам Сан Саныча, поэт и сценарист, который ребенком чудом выжил в годы войны благодаря тому, что был эвакуирован из блокадного Ленинграда, а при генсеке ЦК КПСС Юрии Андропове был запрещен наряду с Солженицыным, жил в Москве в бедноте. Чтоб как-то помочь ему, пять лет назад Ковалев организовал в московской библиотеке искусств имени А. П. Боголюбова их совместный творческий вечер. Там звучали и стихи Тимофеевского, и песни Ковалева на его слова. Их он часто исполнял и на концертах в Хабаровске: «Я умру и стану морем», «Я Россию люблю, а она меня — нет»... Сан Саныч очень хотел познакомить хабаровчан с этим удивительным человеком и талантливым поэтом, привезти его сюда. Но в 2022-м Александра Павловича Тимофеевского не стало.

Друзей, союзников и единомышленников Ковалев нередко собирал в своей родной Щебенчихе, которой он в последние годы пытался по мере сил дать новую жизнь. Там прошло несколько дальневосточных фестивалей авторской песни.

— Мне приятно, что в деревню потянулась молодежь, — говорил Сан Саныч. — Причем молодежь творческая, которой есть что сказать. А когда хороший текст к тому же положен на красивую мелодию, это вдвойне радует. Многие песни, которые исполнялись на этих фестивалях, гораздо глубже по содержанию и мелодичнее тех, что льются сплошным потоком с экранов телевизоров. Как знать, может, из нынешнего поколения дальневосточных авторов-исполнителей кто-то выбьется на большую сцену...

Бесконечно любя свою малую родину, Сан Саныч своими руками возвел в Щебенчихе небольшую часовню рядом с погостом, где покоятся его родные и односельчане. Назвали ее часовней Воскресения Христова вместе с отцом Олегом, который приезжал из Хабаровска ее освящать. Рядом Ковалев мечтал еще установить стелу с именами земляков, чтобы люди знали, кто здесь жил. Но... не успел.

Воспоминания о тридцати годах нашей дружбы складываются из множества ярких картинок. Вот Сан Саныч привез на своей «Ниве» с охоты огромную замороженную ляжку дикой козы: «Ты настоящую строганину когда-нибудь пробовал? Сейчас приготовлю!» Вот в его крохотной студии звукозаписи на вокзале, где в узком проходе живет синтезатор, я наигрываю одну из песен барда, а Ковалев говорит, мол: «А спорим, «Реквием» не подберешь — там гармония сложная!» С ходу играю. Проспоривший Сан Саныч через минуту приходит с бутылкой шампанского. Оно теплое. Пробка вылетает с громким хлопком, и пена заливает все вокруг. Достается и синтезатору, и моему светлому пуховику, и выставленным на витрине кассетам, и торгующему ими продавцу Саше... Ожидающие в зале свои поезда пассажиры не понимают причины взрыва нашего хохота.

А в подвале, прямо под своей квартирой, Ковалев оборудовал столярную мастерскую и крохотную студию. Как-то я напросился к нему с другом, открывшим в Хабаровске первые ларьки с курами гриль, записать веселые рекламные куплеты про окорочка на мотивы популярных тогда «песен о главном». Бард настолько азартно включился в действо, что сам озвучил одну из песен, и эта «куриная рапсодия» потом лилась из магнитофонных колонок, установленных в ларьках. Люди порой пропускали свой автобус, чтоб дослушать наш «концерт» до конца...

Вот телефонный звонок: «Привет, чем сегодня вечером занят? Приходи в музыкальный театр на премьеру, мне тут роль дали. Играю старого зэка Николая, который под гитару поет песни Юлия Кима, — смеется Ковалев. — Начало в восемнадцать тридцать». В спектакле «Стаканчики граненые» свою роль бард сыграл весьма убедительно.

А вот снежной зимой перехожу дорогу, спеша на работу. Рядом фафакает микрогрузовичок. Из бокового окошка появляется голова Сан Саныча: «Садись, подвезу! Тебе куда?» Не первый раз оказавшись с ним в машине, вновь подмечаю: когда мы проезжаем мимо православного храма, Ковалев буквально бросает руль, снимает шапку и крестится, глядя на купола. Понимаю, что это не показное. Он глубоко верующий человек.

Вот в своей Роскоши Сан Саныч, страстный охотник, дал нам с сыном пострелять из настоящей «мосинки». На раритетной винтовке стояло клеймо с датой выпуска. Если мне не изменяет память, 1907 год... Стеклянные банки, установленные хозяином на штакетнике, разлетались вдребезги.

Припомнить же число наших семейных праздников, которые Ковалев украсил своим присутствием, часто с гитарой и гармошкой, а иногда и вместе со своей группой «Мы из СССР», просто невозможно. Точно так же трудно подсчитать, скольких моих друзей и знакомых он заразил своим творчеством.

Это был поистине человек-праздник. Светлая память тебе, Сан Саныч.